В кольце блокады

.

Вместе со штабной группой, тяжело дыша и спотыкаясь, шагал и наш военнопленный, Полковник гитлеровской армии Курт Вернер. Он уже привык к суровым условиям партизанской жизни, молча переносил лишения и только никак не мог смириться с цепко липнущей к нему жидкой болотной грязью. Его новое кожаное пальто очень быстро покрылось темно-бурыми пятнами, сапоги порыжели, да и сам он весь как-то посерел и осунулся. Первое врёмя после выхода из болота он всякий раз начинал чиститься и приводить себя в порядок, но вскоре, видимо, на все махнул рукой и, добравшись до сухого места, сразу же валился вместе с остальными на землю, стараясь не упустить ни минуты короткого отдыха.

v_kolze_blokadi
Бригада Дядя Коли шла впереди, прокладывая путь другим отрядам. Продвигались главным образом ночью, и идти было очень трудно. Старые охотничьи кладки давно прогнили, глубоко ушли в ил и во многих местах были скрыты под водой. Часто партизанам приходилось шагать прямо по болоту, утопая по колено в густой, липкой жиже. Некоторые теряли сапоги и шли дальше босыми.
На четвертый день пути из Центрального штаба партизанского движения была получена радиограмма с приказанием во что бы то ни стало найти подходящую площадку для приема самолета и отправки с ним на Большую землю Курта Вернера. Задача не легкая, если учесть, что вокруг нас одни лишь леса да болота. Долго мы гоняли во все стороны своих разведчиков, пока они нашли, наконец, западнее деревни Домжерицы подходящее место на небольшом колхозном поле.
Во время этих поисков разведчики не раз попадали под обстрел вражеских самолетов. А когда возвращались из-под Домжериц, был убит наш славный товарищ, искусный минер и охотник за вражескими самолетами Юрий Алексеевич Храмцов. Похоронили его партизаны в густом березняке, любовно обложив дерном свежий холмик. Всем было жаль Храмцова — мужественного офицера Советской Армии, но больнее всего была эта утрата для нас, москвичей. И когда в суровом безмолвии проходили партизаны мимо простой могилы своего боевого товарища, мы стояли у ее обочины, поклявшись жестоко отомстить врагу за смерть нашего дорогого друга.
Поляна, которую нашли наши разведчики, была наполовину засеяна рожью, доходившей кое-где до пояса, и окаймлена со всех сторон вековыми соснами. Она имела в длину всего лишь около шестисот метров и не более двухсот в ширину.
— «У-два», пожалуй, здесь сядет, — осмотрев поляну, заключил Волошин.
Партизаны дружно принялись расчищать, поляну, и когда эта работа была почти закончена, из-за пригорка послышалась вдруг орудийная стрельба. Недалеко от нас стали рваться немецкие снаряды.
— Вот тебе и на! Еще, чего доброго, каратели подойдут сюда до того, как мы успеем принять самолет, — сокрушался Лопатин.
Он заметно волновался, беспрестанно крутил козью ножку и с жадностью курил. Оно и понятно: на этом самолете должны были улететь в Москву не только Курт Вернер, но также жена и дети нашего комбрига, семья командира четвертого отряда и трое раненых.
К счастью, каратели потеряли нас из виду, обстреливали лес по квадратам наугад и к вечеру огонь прекратили.
С наступлением темноты весь командирский состав и партизаны направились на поляну и расположились на опушке под соснами в ожидании самолета. Время от времени над лесом вспыхивали осветительные ракеты гитлеровцев, озаряли на миг верхушки деревьев, а затем все снова погружалось в темноту. Как было условлено, костров не разжигали, собирались принять самолет по сигналу ракеты.
— Летит! — разнесся по поляне зычный голос Набокова.
В воздухе все явственнее слышался нараставший гул самолета.
— Наш, голубчик! — взволнованно промолвил Жукович.
— Давай ракету! — скомандовал Лопатин.
Раздался хлопок выстрела ракетницы, и зеленая огненная стрела разрезала темноту неба, достигла предельной высоты и, рассыпаясь на сверкающие брызги, быстро понеслась к земле. В небе тотчас же вспыхнула ответная белая ракета. Пилот принял наш сигнал и стал снижаться.
— Кажется, идет двухмоторный. Боюсь, что не сядет здесь, — сказал Жукович, обращаясь к Лопатину. Тот ничего не ответил и только сильнее прижал к себе маленькую дочку.
— Разобьется! Здесь такой самолет нельзя принимать! — волновался Вернер, толкая под руку переводчицу, чтобы та поскорее перевела его слова.
Пилот включил сильный прожектор, бросивший ослепительный пучок лучей на поляну, пролетел над ней бреющим полетом, потом выключил свет и на несколько секунд удалился для нового захода.
— Фу-у! Скорее бы уж! — не выдержал Жукович.
— Неужели разобьется? — глухо произнес Лопатин каким-то чужим голосом.
Самолет коснулся ржи и быстро помчался по поляне к лесу. Вот он ближе, ближе к опушке, и когда казалось, что пропеллеры уже врезались в ряды деревьев, Набоков огласил поляну торжествующим криком:
— Стал! Стал, товарищи-и!!!
Все партизаны и командиры побежали к самолету. Он стоял в двух метрах от кустарника, за которым сразу же вырисовывались толстые стволы сосен. Из самолета вышел высокий человек в летной форме, и при свете карманных фонариков партизаны заметили на его груди Золотую Звезду. Никто не догадался спросить фамилию пилота; не знаю ее и я, о чем и жалею очень. Но случай этот особенно ярко показал, что, когда нужно, советские летчики способны совершать почти невозможное. Для двухмоторного транспортного самолета, как известно, требуется посадочная площадка не менее километра в длину, а здесь была поляна в шестьсот метров, да и какая! Как мы ни выравнивали ее, все-таки она сохранила кочковатость и к тому же была наполовину покрыта нескошенной рожью.
Пока экипаж выгружал патроны и оружие, пилот в сопровождении Жуковича, Лопатина и других командиров пошел проверять поляну. Последовал за ними и Курт Вернер.
В конце поляны командир корабля остановился, по русской привычке молча почесал затылок. На него устремились все взоры.
— Трудненько будет подняться с такого «пятачка», — промолвил, наконец, Герой Советского Союза.
— Он не взлетит! — тоном знатока доказывал Курт. — В практике авиации еще не было случая, чтобы такого типа самолет мог подняться с такой маленькой площадки.
Узнав, что это тот самый инженер-полковник, за которым он был послан из Москвы, командир самолета заинтересовался, чего это он так горячится и размахивает руками. Ему перевели слова Вернера. Он окинул Курта с ног до головы спокойным взглядом и ухмыльнулся.
— В практике международной авиации, может, таких примеров и не было, ну, а мы попробуем внести в эту практику советскую поправку! — сказал летчик.
По его указанию партизаны провели дополнительную расчистку поляны от земляных комьев, и в самолет стали грузиться пассажиры. Подойдя к дверце самолета, Курт несколько секунд колебался, потом махнул рукой и решительно вошел.
Тепло простившись с партизанами, летчик стал выруливать корабль на старт. Мы отошли в сторону и с еще большим, чем перед посадкой, волнением стали перебрасываться короткими фразами, поеживаясь от мысли, что на этот раз самолет может разбиться при взлете.
Взревели моторы. Партизаны, как того требовал летчик, ухватились за крылья самолета и удерживали воздушный корабль, пока моторы не разовьют нужного числа оборотов. Но вот поляна осветилась светом прожектора— условный сигнал партизанам: «Бросай самолет, уходи». Сильная струя воздуха отбросила стоявших под крыльями людей назад. Самолет рванулся и как-то прыжками, то отрываясь, то снова касаясь земли, помчался по поляне. Вот он все ближе, ближе к кромке леса…
— Ах!.. — воскликнула радистка Таня.
Всем нам показалось, что самолет врезался в сосны, но… он скользнул над их вершинами и быстро стал набирать высоту.
В знак благодарности партизанам за помощь при взлете пилот включил свет в окнах самолета, мигнул нам несколько раз на прощание и лег на курс.
— Ну и ну! Меня даже пот прошиб, — признался Жукович.
— Какой герой, а! — взволнованно промолвил Лопатин, смахивая невольную слезу. — Признаюсь, Павел Антонович, когда самолет помчался по ржи, у меня чуть сердце не оборвалось.
— Я думаю, не только у тебя, даже у Петра Ивановича и то, наверное, душа ушла в пятки. Так, что ли? — хлопнул Жукович по плечу Набокова.
— Моя душа в пятках не уместится, тесновато ей там, товарищ полковник, — отшутился Петр Иванович.
Домжерицкие болота раскинулись на площади в двадцать шесть квадратных километров. Когда смотришь издали на необъятную ширь этих труднопроходимых топей, то кажется, что все они покрыты густым сосняком. На самом же деле на болоте в двух — трех метрах друг от дружки торчат чахлые сосенки с кроной в один обхват. Растут они на травяном покрове, под которым угадывается бездонная топь. Если присядешь на такой сосенке, пригнув ее к траве, то под твоей тяжестью она постепенно начинает выворачиваться вместе с корневищами и вскоре ты оказываешься сидящим уже в воде, проступающей сквозь травянистую толщу. Когда идешь по болоту, пружинистая трава оседает и ноги погружаются до колен, а то и выше, в мутную жижу. Уже на тридцатом — сороковом шаге ноги обычно так устают, что невольно цепляешься за первую попавшуюся сосенку и, пока она успеет склониться к воде, получаешь короткий отдых.
Так мы шли, пока, вконец измученные, добрались до острова Долгого — узкой, покрытой лесом полоски земли в сто метров шириной и около километра в длину.
Только было расположились на отдых, как над болотом пролетел вражеский самолет-разведчик. Он, по-видимому, обнаружил колонну партизан, направлявшихся по нашему следу на остров Долгий, и вскоре по нас открыли огонь вражеские батареи. Жукович передал по цепи приказ сниматься с острова и двигаться на восток, в глубь болота.
И снова мучительный переход по пружинистой траве и холодной воде, от которой к вечеру ноги сводит судорогой. Особенно трудно было в походе радистам, вынужденным тащить на себе рации, тяжелое питание к ним, вооружение и прочее снаряжение. Вместе с другими мужественно шагала с такой же тяжелой ношей и наша маленькая Таня. Волошин предложил было ей в помощь кого-нибудь из партизан, но она наотрез отказалась.
— Ничего, товарищ начальник штаба, не смотрите, что я на вид хрупкая. Я физкультурница, комсомолка и должна преодолеть любые трудности.
А испытания наши еще только начинались. К полуночи добрались мы до другого острова — Конского, сделали на нем непродолжительный привал и двинулись дальше.
Всю ночь мы шагали по болоту и к рассвету достигли намеченного пункта — самого значительного по размерам острова, который так и назывался — Большой остров.
На этом острове собрались все отряды, попавшие в блокаду, в том числе и часть бригады Железняка, хотя основным ее силам удалось прорваться через кольцо окружения и выйти в тыл карателям. Всего тут насчитывалось три тысячи партизан, а окружала нас целая армия, оснащенная авиацией, артиллерией, минометами, крупнокалиберными пулеметами и другой военной техникой. И разместилась эта армия на сухом берегу вокруг болота.
Ежедневно, как только всходило солнце, над болотными просторами начинали кружить самолеты-разведчики в поисках скопления партизан, и так как, кроме нескольких больших островов, на Домжерицких болотах было еще несколько десятков мелких островков, поросших лесом, каратели весь день вели обстрел болота по квадратам.
Чтобы не попасть под огонь противника, партизаны вынуждены были все время маневрировать, преодолевая за день до двадцати и более километров. От частых переходов по болотным топям и густым зарослям кустарника обувь изнашивалась настолько быстро, что вскоре некоторые партизаны оказались босыми. Их ноги стала поражать болотная экзема, неведомая мне до того накожная болезнь, от которой вся стопа до самых щиколоток покрывалась сплошными язвами. Особенно страдали от этой болезни ординарец Дяди Коли Анатолий Вершок и минер Феликс Лядовский.
Наступил момент, когда ко всем нашим лишениям прибавилось самое страшное — кончились продукты, а пополнить их запасы было неоткуда. Не было даже соли. Настали дни, когда партизанам пришлось питаться только заячьей капусткой — кисловатым трилистником, напоминавшим по вкусу щавель. Из всех трав на островах трилистник оказался наиболее съедобным.
В довершение всего испортилась погода. Круглые сутки лил дождь, мелкий, надоедливый. По ночам болотная сырость пробиралась, казалось, до костей.
Голодные, продрогшие и усталые, переходили мы с острова на остров, останавливаясь лишь на короткий отдых и торопясь поскорее снова отправиться в путь, так как движение согревало и не так давал себя чувствовать пустой желудок.
Всеобщую любовь завоевали в эти трудные дни наши отважные партизанки, особенно радистка Таня. Она так никому и не доверила своей рации и питания к ней. Едва передохнув после очередного тяжелого перехода, она выбирала на острове полянку и принималась за работу — передавала на Большую землю и принимала оттуда радиограммы. Даже тогда, когда место нашей стоянки подвергалось вражескому артиллерийскому обстрелу и снаряды рвались неподалеку от Тани, она не прекращала своей работы и только еще теснее срасталась с землей, прикрывая своим телом дорогой «Северок». Работала она на ключе так быстро и так точно, что из всех четырех радистов лучше других обеспечивала ежедневную связь с Москвой.
Примером для партизан служила и наша разведчица Финская. Привыкшая к длительным переходам, она сравнительно легко переносила наши блуждания по болотам, никогда не поддавалась унынию, а ее рассказы из личной жизни заставляли многих партизан видеть в ней образец для подражания. Особенно запомнился мне один из ее рассказов. Как-то раз на привале Вершок и Лядовский сидели недалеко от нашего штабного пункта и с тоской разглядывали свои израненные язвами ноги. К ним подошли медсестра Зина Савченко и Галя Финская.
— Что, сильно болит? — спросила Зина Лядовского, усаживаюсь рядом с ним.
— И не спрашивайте, просто хоть караул кричи, — ответил в отчаянии минер.
— Ведь вот окаянная болезнь, и лечить-то ее здесь нечем. Потерпите, ребята, выйдем скоро из болота, и заживут ваши болячки, — старалась хоть чем-нибудь утешить молодых партизан Зина.
— Терпим, что же нам еще остается делать. Когда идешь — вроде легче, а как присядешь — свет становится не мил, — жаловался Вершок.
— А вот у меня в жизни был такой случай, — начала Галя, решив, по-видимому, отвлечь партизан от их мыслей. — В первые дни прихода немецких фашистов я жила у свекра в селе Богушевичи вместе со своей семьей. Перебивались мы кое-как, лишь бы не умереть с голоду. Однажды пошла я со свекровью на другую сторону речки, на подворье ветеринарной лечебницы — в ней мой свекор до войны работал конюхом, — накосить для коровы клевера. Захотелось заглянуть в здание амбулатории. Там — полный разгром. Полы устланы битым стеклом, валяются поломанные ящики, разбитые банки, пробирки. Вдруг до моего слуха доносится глухой стон. Я сперва перепугалась, потом немного осмелела и осторожно заглядываю в дверь. Вижу, на полу лежит человек в форме советского солдата. Брюки и гимнастерка изорваны, сам весь перепачкан кровью. Лежит и изредка издает слабые стоны. «Бедный ты мой сыночек, — запричитала моя свекровь, — может, и наш Ванечка где-нибудь лежит вот так же…» Ванечка — это мой муж. Он в первый же день войны ушел со своей частью, и с тех пор ни я, ни мать ничего больше о нем не знали.
Финская на минуту умолкла. Глаза ее устремились куда-то вдаль.
— Ну, рассказывайте дальше, — попросил Вершок.
— Я решила осмотреть раненого и попытаться оказать ему помощь. Когда подошла к нему, он открыл глаза и спросил, кто я и здесь ли немцы. Я успокоила его, сказала, что фашисты были в селе, но выехали, а меня он может не опасаться у меня муж в Советской Армии. Раненый рассказал, как их, небольшую группу, настигли под Богушевичами немецкие автоматчики и открыли по ним огонь. «Первая пуля попала в ногу, вторая в бок… потерял сознание. Очнулся, немцев нет… Кое-как добрался вот сюда, а что делать дальше, не знаю». Я осмотрела его раны. Нога была прострелена выше колена, кость не задета. Но на боку — что-то страшное; мне по-казалось, что я увидела кости позвоночника. Свекровь сбегала за водой. Мы напоили раненого и стали приводить в порядок комнату. Вымыли пол, отыскали топчан, матрац и осторожно переложили раненого на постель.
В амбулатории нашлись кое-какие медикаменты, вата, пинцет и даже шприц с иглой. Не оказалось только бинта и спирта. Из дому я принесла бутылку самогона, чистую простыню и бинт. Перевязала рану на ноге. Раненый в это время впал в беспамятство и стал бредить. Тут я растерялась. До войны я закончила курсы Красного Креста, но что они мне дали? Оказание первой помощи — и только, а тут ранение в живот, возможно, воспаление брюшины, нужна хирургическая операция. Что я смыслю в этом деле? Наложила повязку на вторую рану и думаю, что же дальше делать? Вспомнила: в Богушевичи за несколько дней до этого прибыла какая-то врачиха, и хотя я слышала, что она не очень-то сердечный человек, решила: побегу к ней.
«Хорошо, — сказала она, — идите, я скоро приду». Прибежала я к своему раненому, вижу— дела плохи. А врача все нет и нет. Наконец я не выдержала и снова бегу к ней. «Видите ли, — говорит она, — я туда не пойду. У меня маленькие дети, придут снова немцы в село, узнают, что я лечила комиссара, — меня расстреляют, а ведь у меня дети…» Я подскочила к ней и крикнула: «Вы сейчас же пойдете туда, или я поведу вас по всему селу на веревке! Я вас изуродую так, что ваши дети вас не узнают! Я сейчас же соберу народ…»
Не помню, что еще я ей кричала, но под конец схватила за руку и потащила за собой. «Я пойду, пойду, — лепетала она, — отпустите же, ради бога, мою руку, вы оторвете ее!»
Осмотрела она больного и поставила диагноз: «Воспаление брюшины. Протянет не больше суток». Я побледнела, а она заметила это и говорит: «Ну, стоит ли так волноваться, милочка, из-за совершенно чужого вам человека, да еще подвергать себя такой смертельной опасности? Ведь если…» Я как закричу: «Замолчите и убирайтесь отсюда вон, или я вас вытолкаю в шею!» Она — за дверь и оттуда визжит: «Учтите, вы заставили меня прийти сюда силой!» — «Учту, замолчите», — пригрозила я ей и вернулась к раненому. Вижу, он еще жив и даже пришел в сознание. Взялась я лечить его сама. Отдираю, помню, бинты и чуть не плачу. А он, бедняжка, ничего, терпит!
И что же вы думаете — выжил! Немало, правда, пришлось с ним повозиться, а когда окреп, дальнейшие заботы о нем взяла на себя женшина, которая жила рядом с амбулаторией.
— Подымайсь! — разнеслась по острову команда, означавшая начало нового маневра по болоту. Партизаны засуетились. Поднялись и мы, сидевшие вокруг Финской и безмолвно слушавшие ее рассказ.
— Да-а, героический поступок совершили вы, Галина Васильевна, — промолвил Вершок.
— Да разве я о себе хотела вам рассказать? Я просто хотела поставить вам в пример того солдата и рассказала о нем к тому, чтобы вы научились терпеть, как он, и не ныть из-за какой-то там экземы. Ясно?
— Да мы разве ноем, мы ничего, — приободрился Вершок.
Мины и снаряды стали рваться где-то совсем рядом. Колонна ускорила движение и в наступающих сумерках затерялась среди болот.

Комментирование и размещение ссылок запрещено.

Комментарии закрыты.