Предатель

.

Прошла неделя с тех пор, как военнопленный № 19–20 покинул кабинет Нивеллингера, но один и тот же мучительный, вопрос неотступно преследовал его все это время: что он должен ответить полковнику? Он все еще думал над этим, когда Нивеллингер вызвал его вторично.
— Ну-с, как вы себя чувствуете? Надеюсь, вы пришли к определенному решению?
— Нет, я еще ничего не решил.
— Послушайте, дорогой, не думаете ли вы усидеть меж двух стульев?

predatel
— Нет, я этого не думаю. Ведь если не за вас, значит, против вас.
— Вот это здравое суждение! Тогда как же?
— Видите ли, господин полковник, из лагеря, как вы сами мне сказали в прошлый раз, бежало много военнопленных. От них партизаны, безусловно, узнают о моем поведении в плену. Они меня расстреляют.
— Не беспокойтесь, мы дадим вам в руки-такие козыри, что вы сразу же расположите к себе партизан. Доверьтесь моему опыту. Все детали продуманы, и за успех дела я ручаюсь.
— Дайте мне еще подумать, господин полковник.
— Время не ждет. Не позже завтрашнего дня вы должны дать мне окончательный ответ.
Всю следующую ночь военнопленный провел без сна. Анализировал — в который уже раз — тот трагический случай, который привел его к моральной гибели.
Вот как это произошло. Группа военнопленных в количестве десяти человек совершила побег из лагеря. В числе бежавших был и он, советский офицер, у которого после пленения отняли имя и присвоили личный № 19–20.
В сентябрьскую ночь 1942 года ему и девяти его товарищам удалось проделать лаз в колючей проволоке и под прикрытием темноты достигнуть леса. Шли всю ночь, а наутро залегли в густом кустарнике на дневку, с тем чтобы с наступлением ночи снова двинуться в путь. Так шли они три ночи. Кончились запасы тех скудных крох, которые они припрятывали перед побегом, отрывая от мизерного лагерного пайка. Решили поискать картофельное поле, а для этого надо было выйти из леса. На случай стычки с врагом условились: убегать врассыпную, дожидаться ночи и снова собраться вместе в той же заросшей кустарником балке, где они сейчас находились.
Едва беглецы вышли на опушку, как сразу же напоролись на немецкую засаду. Началось преследование. Военнопленные бросились обратно в лес, но один из них был схвачен. Это был он, № 19–20. Удар прикладом автомата в голову — и больше он ничего не помнит. Очнулся под вечер. Темнело. Немцев около не было. Очевидно, они решили, что он мертв, и оставили его.
С трудом поднялся на ноги и, шатаясь, побрел к условленному месту. Товарищи ждали его. Но только он успел приблизиться к ним, как балку осветили ракеты, со всех сторон послышались голоса эсэсовцев.
Все десять беглецов были схвачены и девять из них расстреляны. В живых оставили только его, по-видимому в награду за то, что он оказался невольным предателем.
Его вернули в тот же лагерь, откуда он бежал. Военнопленные, когда он рассказал им о случившемся, не поверили ему, и кто-то негромко, но страшно бросил ему в лицо: «Предатель!».
Дальнейшая жизнь в лагере превратилась для него в пытку. К страданиям физическим добавились еще более тягостные страдания нравственные. Бежать он больше уже не пытался: как он может явиться на глаза честным советским людям с позорным клеймом предателя? Это слово каленым железом жгло ему душу, преследовало всюду, подтачивало его моральные силы. И когда в лагере стали вербовать среди военнопленных желающих поехать на курсы «русских специалистов» в Борисов, он дал свое согласие. Он был готов на все, лишь бы избежать осуждающих взглядов своих товарищей, которые окончательно отшатнулись от него.
Попав в борисовский лагерь, он уже как-то машинально сторонился товарищей по команде и в напряженном труде старался умерить невыносимую душевную муку.
Лагерное начальство, хорошо о нем, конечно, осведомленное, всячески поощряло его и за прилежный труд выдвинуло на должность инструктора курсов «русских специалистов».
Весной 1943 года его должны были перебросить под Брянск — на строительство оборонительных линий, но незадолго до отъезда его вызвал к себе полковник Нивеллингер… «Логический конец позорного начала», — с горечью подумал он тогда.
Но какой же все-таки дать ответ Нивеллингеру?
Он видел перед собой три пути. Первый — стать провокатором — он отверг сразу же. Второй — наотрез отказаться — означал для него, если не расстрел, то медленную смерть на гитлеровской каторге, куда, несомненно, упечет его разгневанный полковник. Оставался третий путь — дать согласие и в первую же встречу с партизанами переметнуться на их сторону. Но здесь возникал вопрос: поверят ли ему партизаны? Как он, человек с клеймом предателя, погубивший своих товарищей, согласившийся работать на немцев, сумеет доказать искренность своих намерений? Партизаны с презрением отвернутся от него так же, как это сделали его товарищи по лагерю, когда он находился в Германии.
Последний разговор с полковником открывал как будто новую, четвертую возможность. «Он даст мне в руки сильные козыри, чтобы завоевать доверие партизан. Ну что ж, попробуем этим воспользоваться».
И он принял решение.

Комментирование и размещение ссылок запрещено.

Комментарии закрыты.